Просто цитаты великого Ремарка

(взято тут)

Земля обетованная

А лечение депрессии еще более тяжелой депрессией – идея весьма оригинальная.

Америка – страна богатых вдов которые, впрочем, очень быстро снова выскакивают замуж, и молодых мужчин, бедных и жадных до всего. Вот так и вертится вечный круговорот рождений и смертей.

А на душе и без того было тошно от одного вида всех этих беженцев, которые стыдились… которых жизнь заставила стыдиться своего родного языка, языка палачей и изуверов, и которые теперь – не столько даже обучения ради, а словно лихорадочно торопясь позабыть последние привезенные с собой остатки родной речи – беспомощно коверкали чужеземные слова, норовя даже между собой изъясняться по-английски.

– Беден тот, кто уже ничего не хочет. Не хотите ли, кстати выпить рюмочку, от которой недавно отказались?

– Бедная моя матушка, – продолжал Силвер. – Да она в гробу перевернулась бы, если бы ее восемь лет назад не сожгли. В крематории.

— Бедность учит благодарности, господин Зоммер.

— Бога выдумали, чтобы люди не восставали против несправедливости.

— Вы в Бога верите?
– Да как-то не успел поверить, – ответил я. – Я имею в виду – в жизни. В искусстве – да. Вот сейчас, например, я молюсь на картину, благоговею, плачу, хотя и без слез, и вкушаю солнце Франции в этом коньяке. Все в одно время. Кто живет как я, должен уметь успевать много всего одновременно, даже если одно другому противоречит.

Как далеко ее уже унесло от минувшего часа, когда мы верили бурям нашей крови и, казалось, сливались воедино в счастливом и горьком самообмане самой тесной близости, какая бывает между людьми, под просторным небом детства, когда еще мнилось, что счастье – это статуя, а не облачко, переменчивое и способное улетучиться в любой миг. Тихие, на грани бездыханности вскрики, руки, сжавшие друг друга, будто навсегда, вожделение, именующее себя любовью и прячущее где-то в своих потаенных глубинах бессознательный, животный эгоизм и жажду смертоубийства, неистовое оцепенение последнего мига, когда все мысли улетают прочь, и ты только порыв, только соитие, и познав другого, не помнишь ни его, ни себя, но упиваешься обманчивой надеждой, что теперь вы одно целое, что теперь вы отдались друг другу, хотя на самом деле именно в этот миг вы чужды друг другу как никогда и самому себе чужды не меньше, – а потом сладкая истома, блаженная вера обретения себя в другом, мимолетное волшебство иллюзии, небо, полное звезд, которые, впрочем, уже медленно меркнут, впуская в душу тусклый свет буден или непроглядную темень мрачных дум.

— Как просто жилось бы людям, если бы не проклятье памяти.

— Когда я одна – я ничто. Просто набор скверных качеств.

— Кому же охота вечно оставаться только самим собой? А тому, кто живет взаймы, открыт весь мир.

— К сожалению, все хорошее мы осознаем только с опозданием. Живем в тоске по прошлому и в страхе перед будущим. Где угодно, только не в настоящем. Еще один кофе, пожалуйста!

— Кто думает о будущем, тот не умеет распорядиться настоящим.

— Кто научился ждать, тот надежнее защищен от ударов разочарования.

— Может, вместе с надеждой уже заявился ее продажный брат-близнец – страх? И ее еще более паскудная дочка – трусость?

— Мы вечные беженцы, сначала от жизни, потом от смерти.

– Невротикам и романтикам это не помогает. – Он забрал бутылку и заботливо уложил ее в свой почти пустой докторский саквояж. – Еще один совет, причем даром, – сказал он затем. – Не слишком-то носитесь с вашими чертовски трудными судьбами. Единственное, что вам обоим нужно, – это женщина, желательно не эмигрантка. Разделяя страдание с кем-то, страдаешь вдвойне, а вам это сейчас совсем ни к чему.

— Несчастье жутко однообразная штука.

– Но людям свойственно желание обладать тем, что они любят.

— Но не забывай: земля все еще дрожит у нас под ногами! Только чувствуя эту дрожь, мы сумеем спастись. Самая большая опасность подстерегает того, кто думает, будто он уже спасся. Смелее в бой!

– Ужасно, – согласился я. – Но что вы хотите, это любовь. Она не делает человека лучше. Она возвышает чувства, но портит характер.

— Один обход ракового отделения в два счета лечит от любой хандры.

Одиночество – это болезнь, очень гордая и на редкость вредная. Мы с тобой свое отболели.

– О смысле жизни всегда занятно побеседовать, – сказал Мойков. – За этими разговорами иной раз и жить забываешь. Очень удобная подмена.

Самая скучная на свете вещь – быть замужем за политиком.

– Только тот, кто страшится жизни, мечтает о твердом жалованье,

— Человек – единственное живое существо, которое осознает, что оно должно умереть. Что ему дало это знание?

– Что же, в Нью-Йорке нет проституток?
Складки на лице Мойкова углубились.
– Только не на улице. Там их гоняет полиция.
– Тогда в борделях?
– Там полиция их тоже гоняет.
– Тогда как же американцы размножаются?
– В честном буржуазном браке под присмотром всемогущественных женских союзов.

Это вечная беда евреев. Единственное, что мы умеем, это понимать и прощать. Что угодно, только не мстить. Потому-то и остаемся вечными жертвами!

Этой ночью Бога часто беспокоили мольбами; но он, похоже, твердо решил оставаться на стороне Гитлера.

– Это истинная, русская мировая скорбь, – проговорила Мария Фиола. – Не чета немецкой.
– Немецкую вытравил Гитлер, – заметил я.

— Этот божий одуванчик по бутылке в день высасывает. А ведь ей за девяносто! У нее ничего не осталось, кроме призрачных воспоминаний о призрачной жизни, которую она оплакивает. Только в ее старой голове эта жизнь еще и существует. Сначала она жила в «Рице». Потом в «Амбассадоре». Потом в русском пансионе. Теперь вот у нас. Каждый год она продает по одному камню. Сперва это были бриллианты. Потом рубины. Потом сапфиры. С каждым годом камни становились все меньше. Сейчас их почти не осталось.

– Я атеист, который верит в Бога, – ответил я наконец. – По ночам.

– Я знавал в Германии одного врача, так его вообще звали Адольф Дойчланд, – сказал я. – И конечно же, он был евреем.

Я не очень представлял себе, какой именно акцент вырабатывается у меня на острове Эллис; зато я люто возненавидел войну в качестве материала для букваря.

– Я считаю, у Бога куда больше юмора, чем мы предполагаем. И куда меньше сострадания.

«Ланский катехизис»
в восьмом параграфе «Живи настоящим и думай только о нем; будущее само о себе позаботится».
«Мысли о неотвратимом ослабляют в минуты опасности».
параграф девятнадцатый: «Заботы о завтрашнем дне ослабляют рассудок сегодня».

На западном фронте без перемен

Катчинский прав: на войне было бы не так скверно, если бы только можно было побольше спать. На передовой ведь никогда толком не поспишь, а две недели тянутся долго.

Меня могут убить, – это дело случая. Но то, что я остаюсь в живых, это опять-таки дело случая. Я могу погибнуть в надежно укрепленном блиндаже, раздавленный его стенами, и могу остаться невредимым, пролежав десять часов в чистом поле под шквальным огнем. Каждый солдат остается в живых лишь благодаря тысяче разных случаев. И каждый солдат верит в случай и полагается на него.

Добавить комментарий